… В Древнем Новгороде существовал особый диалект, который теперь называют древненовгородским. Он весьма существенно отличался от речи большинства других восточных славян. … Древненовгородский диалект по некоторым очень старым признакам не похож не только на соседние восточнославянские говоры, но и на западнославянские и южнославянские языки. (Андрей Зализняк).
Вывод Андрея Зализняка о древненовгородском диалекте имеет гораздо большее историческое значение, чем может показаться на первый взгляд. Если сопоставить его с археологическими материалами, летописными свидетельствами и исследованиями славянского расселения, возникает довольно необычная картина происхождения Древней Руси.
Главный вывод состоит в том, что восточные славяне, по-видимому, не представляли собой изначально единой языковой общности, которая впоследствии просто разделилась на русских, украинцев и белорусов. Формирование этой общности само было результатом сближения нескольких славянских групп, имевших различную предысторию.
Причём население древнего Новгорода и Пскова могло представлять одну из таких групп, обособившуюся от остальных славян ещё в эпоху их раннего расселения, задолго до появления государства Русь.
Это не только лингвистическое предположение. Академик Валентин Янин, один из крупнейших исследователей средневекового Новгорода, прямо сопоставлял открытия Зализняка с археологическими свидетельствами славянских миграций. К сходным выводам пришёл археолог Валентин Седов, рассматривавший население Северо-Запада как результат особой истории расселения и взаимодействия славян с местными народами.
Однако необходимо различать три утверждения: существование особого древненовгородского диалекта надёжно установлено; его очень раннее обособление имеет серьёзные лингвистические основания; конкретный маршрут переселения его носителей и их отождествление с определёнными археологическими культурами остаются предметом научной дискуссии.
Прежде всего, следует разобраться, что именно обнаружил Зализняк. Среди особенностей древненовгородского диалекта наиболее важной оказалась непоследовательность или отсутствие результатов так называемой второй палатализации. Так лингвисты называют древнее изменение согласных звуков, при котором, например, в определённых условиях «к» переходило в «ц», а «г» в «з».
В большинстве древнеславянских говоров эти изменения произошли, а в древненовгородском сохранялись формы, в которых такого перехода не было. Например, новгородскому «на рукѣ» соответствовало древнерусское «на руцѣ». Другой необычной чертой было окончание «е» у существительных мужского рода в именительном падеже: «Иване», «посаднике» вместо привычных нам «Иван», «посадник». Причём речь идёт не об отдельных случайных написаниях, а о целой системе грамматических особенностей, обнаруженных в берестяных грамотах.
Почему это важно для историка? Потому что некоторые из этих различий, по реконструкции Зализняка, возникли ещё до формирования восточнославянской языковой общности. Следовательно, обособление предков новгородцев нельзя автоматически объяснить политической раздробленностью Руси в XII веке. Оно восходит к более ранним процессам, возможно к середине первого тысячелетия нашей эры.
А теперь посмотрим на археологическую картину.
На Северо-Западе Восточной Европы в V–IX веках действительно прослеживаются культурные явления, отличные от тех, которые известны в Среднем Поднепровье. Особенно важны две археологические культуры: псковских длинных курганов и новгородских сопок.
Первая получила название по характерным погребальным насыпям, иногда вытянутым на десятки метров. Её памятники распространены в Псковской земле, верховьях Западной Двины и соседних областях. Вторая известна по высоким округлым насыпям, особенно характерным для бассейна озера Ильмень. Обе культуры существовали ещё до формирования древнерусской государственной системы.
Валентин Седов предложил реконструкцию, согласно которой славянские группы, населявшие этот регион, пришли преимущественно из Центральной Европы, в частности из областей бассейнов Вислы и Одера. Они двигались на северо-восток через территории, населённые балтами, а не обязательно продвигались с юга, из Киевского Поднепровья. Янин развил эту модель, связав ранние миграции с культурой длинных курганов, а более позднее расселение с культурой сопок.
Здесь возникает важное совпадение. Лингвистика допускает раннее обособление предков новгородцев, а археология обнаруживает на Северо-Западе культурные традиции, которые могут отражать самостоятельные миграционные процессы. Вместе эти данные позволяют предположить, что славянское население Ильменско-Псковского региона сформировалось не просто как северная ветвь славян Среднего Поднепровья.
При этом происхождение культуры длинных курганов остаётся дискуссионным. Например, археолог Елена Михайлова обращает внимание на связи этой культуры с балтскими традициями и допускает её дославянское происхождение. Археологические предметы и погребальные обычаи сами по себе не позволяют однозначно установить язык их носителей.
Не менее интересные свидетельства мы находим в летописях. «Повесть временных лет» различает на Северо-Западе словен, кривичей, чудь и весь. Новгородская первая летопись также сохраняет представление о существовании отдельных общностей, которые имели собственные области расселения и политической организации. В рассказе о событиях IX века они выступают как участники взаимодействия с варягами.
Разумеется, летописи записаны значительно позднее описываемых событий. Нельзя принимать известие о призвании Рюрика за точный протокол происходившего в 862 году. Тем не менее само различение словен, кривичей и соседних неславянских народов отражает историческую память о сложном составе населения региона.
Особенно показательно, что древнерусский летописец не описывает население Северо-Запада как однородную массу, изначально составлявшую одно целое с населением Киева. Он называет разные общности, которые постепенно оказываются внутри единой политической системы.
Возникает ещё один вопрос: с кем взаимодействовали славяне, пришедшие на Северо-Запад?
Задолго до их появления здесь проживали носители прибалтийско-финских языков. Об этом свидетельствуют археологические памятники и многочисленные названия рек, озёр и населённых пунктов. В исторической топонимии региона сохранился древний финно-угорский пласт. Седов связывал процесс формирования славянского населения с постепенной ассимиляцией части местных жителей, причём допускал участие и балтского населения.
Следовательно, население будущей Новгородской земли складывалось в условиях взаимодействия нескольких культурных и языковых традиций. Славянский язык со временем занял господствующее положение, но это не означает исчезновения местного населения. Некоторые его группы могли перейти на славянскую речь, сохранив отдельные элементы прежней культуры.
К IX–X векам к этой картине прибавляется скандинавский компонент. Ладога и район будущего Новгорода были включены в систему международных торговых путей, связывавших Балтийское море с Волгой и Днепром. Археологи находят здесь следы дальних торговых контактов, включая арабские серебряные монеты. Однако скандинавские связи следует отличать от значительно более ранней истории возникновения древненовгородского диалекта.
Теперь становится понятнее и политическая история Руси.
Валентин Янин предложил рассматривать раннее развитие северо-западного и южного регионов как относительно самостоятельные процессы. Он обращал внимание не только на особенности языка, но и на различия в организации управления, денежно-весовых системах и формах хозяйственной жизни. В его интерпретации объединение северного и южного центров в конце IX века стало важным этапом образования Древнерусского государства.
Это существенно меняет перспективу. Перед нами не обязательно история последовательного распространения единой культуры из Киева на север. Возможно, правильнее говорить о сближении нескольких региональных центров, которые уже имели собственную историю, население, хозяйственные связи и языковые особенности.
Однако было бы ошибкой заключать, что особый язык автоматически означает отдельное государство. Лингвистическая история и история политических институтов не совпадают. Сходство двух реконструкций интересно, но каждая требует самостоятельного доказательства.
Ещё одно историческое следствие открытия Зализняка относится уже к происхождению современного русского языка.
В традиционной упрощённой схеме единый древнерусский язык постепенно разделяется на русский, украинский и белорусский. Исследования древненовгородского диалекта показывают, что эта схема недостаточна. Различия между северо-западными и другими восточнославянскими говорами существовали уже в начале письменной эпохи, а дальнейшее развитие включало не только разделение, но и сближение диалектов.
Зализняк называл этот процесс конвергенцией. Это сближение языковых форм, прежде различавшихся между собой. Например, некоторые особенности древненовгородского диалекта закрепились в современном русском литературном языке, тогда как украинский и белорусский в соответствующих случаях продолжили другие древние традиции.
Получается, современный русский язык унаследовал черты разных древних диалектных областей. Но здесь нельзя понимать встречающуюся у Зализняка оценку примерно равного вклада двух групп буквально как происхождение половины слов или половины населения от новгородцев. Речь идёт о сопоставлении определённого набора языковых признаков.
Есть и ещё одно обстоятельство, которое заставляет соблюдать осторожность. Интерпретация самых архаических древненовгородских особенностей обсуждалась среди славистов. Например, Хинц Шустер-Шевц в статье 1998 года оспаривал некоторые выводы относительно отсутствия второй палатализации и их значения для реконструкции праславянского языка. Следовательно, степень ранней обособленности этого диалекта и её точная хронология не могут считаться окончательно установленными.
Данные генетики тоже начинают дополнять эту картину, хотя пока не позволяют решить вопрос о происхождении древненовгородского диалекта. Исследование, опубликованное в Nature в сентябре 2025 года, выявило значительный вклад миграций в распространение славянских популяций Центральной и Восточной Европы во второй половине первого тысячелетия. Оно поддерживает представление о масштабных передвижениях населения, но не устанавливает конкретный маршрут предков новгородских словен и не позволяет непосредственно определить язык древних погребённых людей.
Итак, сопоставление источников позволяет предложить следующую историческую реконструкцию.
В первой половине первого тысячелетия нашей эры существовало обширное пространство родственных славянских говоров. В ходе расселения некоторые группы отделялись от основного массива, вступали в контакты с другими народами и приобретали собственные особенности. Часть этих групп проникла на Северо-Запад Восточной Европы, где происходило взаимодействие славянских, балтских и прибалтийско-финских элементов. Позднее северо-западные славяне оказались включены в политическую и культурную систему Руси. Их говоры начали сближаться с другими восточнославянскими говорами, но некоторые древние особенности сохранились и стали частью будущего русского языка.
Самое существенное историческое следствие открытия Зализняка заключается в том, что историю русского языка и Древней Руси следует изучать не только как историю разделения первоначально единого целого, но и как историю объединения первоначально различных, хотя и родственных общностей.
Именно эта возможность делает древненовгородский диалект столь важным для изучения славянского этногенеза.
Для дальнейшего исследования особенно полезны три работы: А. А. Зализняк, «Древненовгородский диалект» (2-е издание, 2004); В. В. Седов, «Славяне. Историко-археологическое исследование» (2002); В. Л. Янин, «Очерки истории средневекового Новгорода» (2008). Их совместное чтение позволяет увидеть, где лингвистические и археологические реконструкции действительно совпадают, а где одна гипотеза пока лишь подкрепляет другую.