Что-то меня смутно беспокоило во всей этой теме с Пригожиным, какая-то неродившаяся мысль – будто что-то забыл, выйдя из дома: паспорт? Ключи? Запереть квартиру? И вот, наконец, понял – встретив эту мысль у публициста О. в его телеграм-канале «Комиссар исчезает».
Почему люди всё простили бизнесмену-олигарху Пригожину и почему скорбят о нём и о ЧВК «Вагнер»? (Ну, за вычетом того, что он в последнее время говорил правильные вещи, а тех, кто говорит правильные вещи, всегда приятно послушать?)
Потому что «Вагнер» был эффективной структурой. Эта структура «работала» («работает – не трогай», русская народная мудрость). А почему работала? И много ли мы видим сегодня вокруг себя эффективных, без кавычек, структур?
Слово «исчезающему комиссару». (Телеграм-канал журналиста и публициста Дмитрия Ольшанского. — Прим. ред.)
* * *
«Популярность Евгения Викторовича – в среде вооружённых спецов и в народе – была основана на двух его свойствах.
Во-первых, и это сделало его авторитетом в окопах, он в своей работе предпочитал положительный отбор, он шёл за прибылью, а не прикарманивал убытки. Иными словами, он выдвигал лучших, давал право голоса знающим и отличившимся, принимал решения в интересах дела, а не в логике «как бы чего не вышло» или «согласуем эту проблему с женой зятя племянницы брата однокурсника Иван Иваныча, а пока всё оставим как есть». В каком-то смысле, Пригожин действовал как классический старый американец, разве что не клал ноги на стол и не курил сигару, и эта его нацеленность на пользу, а не на бюрократический ритуал – притягивала всех, кто устал от безысходности чиновничьего мира.
Второе и главное – что превратило его в звезду для гражданских, – это его чувства.
Россия чудовищно изголодалась по эффекту личного участия человека с деньгами и положением – во всеобщих бедах. Рыбьеглазые начальники бубнят свои положенные тексты, и ждать от них эмпатии, пусть и не доброты, но хотя бы ярости, – так же бессмысленно, как и рассчитывать на марсиан. В России нет политической речи от первого лица, нет прямого разговора власти с гражданином, нет харизматического стиля, который вызывает магнетическое впечатление вовлечённости босса в жизнь простых смертных.
Честно говоря, это общемировая проблема – мы видим пластмассовых Макронов и синильных Байденов, и видим, как отчаянно рядовые американцы поддерживают своего героя Трампа, вопреки единодушной ненависти элит, вопреки всем уголовным делам, – но в России этот холод, это равнодушие, выраженное в том числе и в мёртвом государственном языке «проводимых мероприятий» и «работы с населением», принимает поистине катастрофические формы.
Люди хотят, чтобы кто-нибудь сильный – обращался именно к ним, переживал вместе с ними, злился за них, мстил за них, шёл навстречу огню, когда мог бы в теории и не идти. Русские люди сироты, это нелюбимый, обделённый вниманием народ.
И Евгений Викторович дал им это внимание, отдал им собственный громкий голос.
Могут сказать: это была имитация, театр. А я скажу: чтобы что-нибудь как следует имитировать, надо прожить это всерьёз».
* * *
Конец цитаты. Дальше там у него ритуальный абзац об осуждении «попытки переворота», но это мне не представляется важным. (Зачем тратить время на очевидности? Конечно осуждаем! Конечно!) Может, потому что я бывший пионер, свято веривший, что 25 октября вооружённый народ валил через Дворцовую из-под арки Генерального штаба. Потом-то я узнал, что так не было. Но с детскими паттернами ничего не поделаешь.