Ниже – о самом головоломном и драматичном эпизоде в истории христианской мысли. Тринитарные (связанные с арианством) споры, были сложны, но они практически почти закончились. Христологические споры, начавшись в IV веке, не закончились до сих пор. У них, если хотите, до сих пор открытый финал.
Потому что, в отличие от арианства, которое исчезло с карты, христологические ереси породили целые национальные церкви, которые стоят рядом с нами по сей день. И это не случайность.
После того как Второй Вселенский собор (381 год) поставил точку в споре о Троице, вопрос повис в воздухе: хорошо, Христос – Бог. Но если Он Бог, то как Он был человеком? Насколько полно?
Первый, кто споткнулся на этом, был Аполлинарий Лаодикийский, человек безупречной репутации, друг Афанасия Великого. Он рассуждал так: человек состоит из тела, души (психики, низшей, животной жизни) и духа (нуса, разума, высшего начала). Грех гнездится именно в духе, в разуме. А если Христос безгрешен, значит, Его высшее разумное начало должно быть чем-то иным, не человеческим. И Аполлинарий предложил гениально простую схему: Логос занял место человеческого духа (нуса).
Для него это было красиво: единство личности обеспечено, безгрешность гарантирована. Но оппоненты (те же каппадокийцы) забили тревогу: если Христос не воспринял полного человека, значит, Он и не спас полного человека. «Что не воспринято, то не уврачёвано», – этот принцип стал решающим. Александрийский собор 362 года чётко сказал: у Христа была не только плоть, но и разумная душа. Аполлинарий был осуждён. Но проблема осталась.
К V веку оформились два мощных богословских лагеря, по-разному понимавших, как соединяются Бог и человек во Христе.
Антиохийская школа. Эти ребята были буквалистами, историками, моралистами. Для них важно было подчеркнуть, что Христос был реальным человеком, с реальной борьбой, реальной волей, реальным развитием. Феодор Мопсуестийский, главный богослов этой школы, так боялся слияния природ, что говорил о Боге Слове и человеке Иисусе почти как о двух разных субъектах, соединённых «нравственным союзом» – как муж и жена становятся одной плотью. Это был рискованный язык.
Александрийская школа. Они мыслили иначе. Для них важен был прежде всего Бог, сошедший на землю. Бог Слово – это единый субъект, единое действующее лицо. Он воспринял человечество, но человечество это – как бы орудие, храм, в котором обитает Бог. Александрийцы охотно называли Марию Богородицей (Theotokos) – потому что родился-то именно Бог, только теперь во плоти.
Столкновение было неизбежно.
В 428 году Константинопольскую кафедру занял антиохийский проповедник Несторий. Человек, видимо, блестящий и резкий. Он услышал, как в столице спорили: называть ли Марию Богородицей? Для него, антиохийца, это звучало язычески: как может Бог иметь мать? Мать родила человека Иисуса, с которым соединился Логос. Надо говорить Христородица (Christotokos).
Для александрийцев, и особенно для их патриарха Кирилла, это было крушение всего. Если Мария не родила Бога, значит, Тот, кто страдал на кресте, – не Бог. Значит, спасение не совершилось.
Кирилл начал писать страстные послания, доказывая, что Христос – единая Ипостась Бога Слова воплощённая. Что Логос и Иисус – одно Лицо, один Субъект.
В 431 году в Ефесе собрался Третий Вселенский собор. Это была не дискуссия, а драма с опоздавшими делегациями, взаимными анафемами и вмешательством императора. В итоге Несторий был осуждён и сослан в Египет, где и умер. Но антиохийцы долго не соглашались. Только через два года, в 433 году, был найден компромисс: стороны подписали формулу, где Дева Мария названа Богородицей на основании «неслитного соединения» двух естеств. Казалось, мир достигнут.
Но александрийское торжество породило новую крайность. В Константинополе жил архимандрит Евтихий, ревностный борец с несторианством. В пылу полемики он договорился до того, что человечество во Христе после соединения с Богом стало как бы иным, «не единосущным нам». По легенде, он говорил, что человеческая природа растворилась в Божественной, «как капля мёда в море».
В 448 году Константинопольский собор во главе с Флавианом осудил Евтихия. Но тут в игру вмешалась политика. Новый александрийский папа Диоскор, пользуясь поддержкой императора Феодосия II, добился пересмотра дела. В 449 году в Ефесе собрался новый собор, который вошёл в историю под страшным именем «Разбойничий собор». Там Диоскор и его сторонники буквально избили оппонентов, Флавиан был низложен и вскоре умер от побоев. Папские легаты еле унесли ноги.
Но торжество Диоскора было недолгим. Сменился император, и в 451 году в Халкидоне собрался Четвёртый Вселенский собор – самый представительный в древности, 630 епископов. «Разбойничий» собор был отменён, Диоскор низложен.
И тут предстояло главное: написать формулу, которая отсекла бы обе крайности. И они написали текст, который до сих пор стоит как пограничный столб между церквями:
«Следуя Божественным отцам, все единогласно учим исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в Божестве и совершенного в человечестве; истинно Бога и истинно человека… единосущного Отцу по Божеству и единосущного нам по человечеству… в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого».
Четыре знаменитых наречия – это четыре стены, которые возвела церковь. Неслитно и неизменно – против Евтихия (чтобы не растворили человечество). Нераздельно и неразлучно – против Нестория (чтобы не рассекли на двух сынов).
Казалось бы, идеальный баланс. Но для многих на Востоке этот баланс пахнул предательством. Египтяне, сирийцы, армяне услышали в формуле «в двух естествах» эхо несторианского разделения. Им казалось, что Халкидон отступил от Кирилла, от великого александрийца. Начался раскол, который не зажил до сих пор.
После Халкидона империя сто лет пыталась склеить разорванное. Императоры издавали указы о единстве, но копты и сиро-яковиты (названные так по имени их вождя Иакова Барадея) уходили в подполье и создавали свои иерархии. В Египте образовались две параллельные церкви с двумя патриархами – одна халкидонитская (мелькитская, «царская»), другая – монофизитская.
В VII веке, когда ислам уже стоял на пороге, византийцы предприняли последнюю отчаянную попытку найти компромисс. Если не получается договориться о двух природах, может быть, договоримся о двух действиях? Или об одной воле? Так родилось монофелитство – учение о том, что во Христе одна воля (Божественная), а человеческая воля как бы поглощена.
Эту ересь разгромил гениальный Максим Исповедник, которому за это отрезали язык и правую руку. Шестой Вселенский собор (680-681) подтвердил: во Христе две воли и два действия, но человеческая воля добровольно подчинена Божественной.
Резюмируем. Арианство исчезло. А христологические споры породили живые церкви: Ассирийскую Церковь Востока (которую не совсем точно называют несторианской), Армянскую Апостольскую Церковь, Коптскую, Эфиопскую, Сиро-Яковитскую. Это не просто «еретики», это огромные куски древнего христианства, которые не приняли Халкидон.
Почему? Потому что за богословскими формулами стояли разные культурные миры, разные языки, разные способы молиться и мыслить. И когда мы сегодня, через полторы тысячи лет, пытаемся вести диалог с Древними Восточными Церквами, мы упираемся в те же четыре слова: неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно. Мы их понимаем одинаково? Или всё ещё по-разному?
Фото на заставке: Отцы Четвертого Вселенского (Халкидонского) собора 451 года. Фреска XVI века из притвора монастыря Печская Патриархия в Косово и Метохии (Сербия)