«Это провокация!» — кричал Берия.
«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война». Строчки из песни, появившейся уже в 1941-м, стали частью национальной памяти. Военные историки долго считали, что вероломное нападение состоялось около четырех утра по московскому времени. Йозеф Геббельс зачитал по радио обращение Адольфа Гитлера к рейху и того позже — в 05:30.
Сейчас доподлинно известно, что мирная жизнь оборвалась в 3:15, с гулом моторов «Хейнкелей», свистом падающих мин и светом зенитных прожекторов. Точное время начала Великой Отечественной важна для специалистов. Еще важнее то, что удар принял на себя город русской боевой славы Севастополь — не в первый и не в последний раз сдерживавший атаки врага.
Для жителей приморского города с живописными домами, украшенными лепниной, эркерами и башнями на фронтонах, воскресное утро 22 июня 1941-го начиналось как обычно — с предвкушения неспешного пробуждения. В эти часы эскадрильи люфтваффе летели с задачей заблокировать в бухте корабли Черноморского флота, не считаясь с жертвами среди гражданских.
Почему атака Севастополя и Крыма присутствовала в первых пунктах плана «Барбаросса», вполне понятно. Удар был призван обезопасить месторождения в румынском Плоешти — главную «заправку» вермахта. При быстром продвижении Крым и Таврия должны были стать базой снабжения группы армий «Юг». Позже, в августе 1941-го Гитлер дал директиву: «Важнейшей целью до наступления зимы считать не захват Москвы, а захват Крыма…»
В долгосрочных планах нацистов было исключение полуострова из рейхскомиссариата «Украина» и подчинение его непосредственно Берлину на правах колонии Готенланд. Эту «землю древних германцев-готов» планировалось очистить от неарийского населения, Симферополь переименовать в Готенбург, а Севастополь — в Теодорихсхафен («Гавань Теодориха», в честь готского короля V века).
Первостепенной же целью было уничтожение Черноморского флота. В канун немецкого вторжения ЧФ по мощи превосходил флоты всех сопредельных держав Причерноморья, имея в составе линейный корабль, 6 крейсеров, 14 эсминцев и 47 подлодок, не считая вспомогательных судов. Не все они находились в Севастополе, но выстроенный вокруг него морской оборонительный район считался самым мощным в европейской части страны.
Дополнительной причиной стало крайне низкое качество подготовки к войне ВМФ Румынии. Поняв, что горе-союзники не в состоянии защищать свой же порт Констанца и нефть Плоешти, немцы задействовали люфтваффе и военно-техническую новацию — магнитные мины, которые должны были не дать советским кораблям выйти из бухты. Задачу возложили на 4-ю бомбардировочную эскадру 6-й эскадрильи «Генерал Вевер» в составе девяти He-111.
21 июня вечером Севастополь пестрел огнями и яркими нарядами гуляющих по набережной горожан. Среди них было много школьников-выпускников, отмечавших начало взрослой жизни.
По воспоминаниям, некоторые севастопольцы понимали, что страна на грани войны, и клеили на окна крест-накрест полосы из газет, чтобы при бомбежках не разлетались стекла. Но в основном атмосфера была расслабленной, о чем рассказывал житель города Василий Седелкин:
«Нас сильно дезориентировало сообщение ТАСС от 13 июня 1941 года, которое было напечатано в газете «Известия» 14 июня. В нем говорилось, что никакой войны между Советским Союзом и Германией не будет. Это людей несколько расхолодило…»
Но корабли Черноморского флота находились в боеготовности. Самым ответственным на ВМФ дежурством считалось дежурство в ночь с субботы на воскресенье — с 21 на 22 июня на пост заступил сам начальник штаба Черноморского флота Иван Елисеев: в воздухе «пахло войной», и было решено, что по ночам в штабе всегда должен присутствовать кто-то из старших командующих, имевших право принимать ключевые решения. Елисеев в это время уведомлял об обстановке наркома ВМФ СССР Николая Кузнецова и непосредственного начальника — командующего Черноморским флотом Филиппа Октябрьского.
В 01:03 Елисееву пришла телеграмма Кузнецова о переводе флота в готовность №1. Под рев сирен на улицах появились вереницы моряков, спешивших занять места на кораблях. Одним переключением рубильника электростанции выключили свет, из-за чего разглядеть хоть что-то в густой, кромешной тьме стало невозможным.
В штабе вскрывали неприкосновенные до того времени пакеты. Летчики-истребители на ближайших аэродромах стрельбой тестировали состояние пулеметов, на корабли загружали боеприпасы, а зенитчики снимали с орудий предохранительные чеки.
«Сыщик» не поверил
Около 03:00 посты служб наблюдения и связи и воздушного наблюдения, оповещения и связи доложили оперативному дежурному по штабу кавторангу Николаю Рыбалко, что слышат гул авиамоторов. «Имейте в виду, если в воздухе есть хоть один наш самолет, вы завтра будете расстреляны», — пригрозил дежурному Октябрьский. Но ответственность за открытие огня он оставил Елисееву в виде двусмысленной формулировки «Действуйте по инструкции».
Начштаба понимал, что пропустить врага нельзя, как нельзя и поддаться на провокацию (если это была она) и начать стрелять по самолетам, осложнив тем самым и без напряженную обстановку.
Когда от Елисеева прозвучал приказ открыть огонь, начальник ПВО полковник Жилин вместо краткого «Есть» ответил: «Имейте в виду, вы несете полную ответственность за это приказание. Я записываю его в журнал боевых действий». Стрелки часов показывали 03:07.
Прожекторы тут же осветили небо, а зенитные орудия били по воздушным машинам, не сумевшим подкрасться к городу русской воинской славы незамеченными. По словам очевидца Алексея Касаткина, были подбиты и упали в море шесть самолетов. Оставшиеся стремились быстрее избавиться от взрывчатого груза и сбросили его.
Командир 74-й зенитной батареи лейтенант Иван Козовник отчетливо запомнил момент, когда его зенитки в 03:15 утра сбили немецкий бомбардировщик:
«На голубых парашютах немцы сбрасывали на рейд мины… Первый самолет оказался вне зоны досягаемости зенитного огня. Сбросив свой смертоносный груз, он резко повернулся и ушел в сторону моря. Дали залп из четырех зениток.
На какое-то мгновение показалось, что все снаряды прошли мимо. Но вдруг в перекрестье лучей мы увидели облако дыма, черный крест, за которым потянулся коричнево-багровый след. И только тут до нас дошло, что самолет сбит».
По воспоминаниям мирных жителей, мины попадали в жилые кварталы. Первая упала на улицу Подгорную (ныне Нефедова), вторая — у памятника Затопленным кораблям. С того дня люфтваффе бомбили Севастополь ежедневно. Но выполнить 22 июня главную задачу фюрера немцы не смогли: севастопольская флотилия сохранила свободу маневра.
Филипп Октябрьский в разгар боя телефонировал наркому внутренних дел и генеральному комиссару госбезопасности Лаврентию Берии (военные за глаза называли его Сыщиком).
Октябрьский доложил о полусотне раненых и нескольких десятках убитых. Беседу он запомнил на всю жизнь — Берия наотрез отказывался верить в начало войны.
«Какой может быть враг! Вы провокатор! Вас свои бомбят! Вы не знаете, что у вас под носом делается! Это ваша авиация! Какое вы имеете право говорить о войне!» — с криками отвечал Сыщик собеседнику.
Румынию бомбить!
Даже когда стало ясно, что речь идет о немецкой атаке, было непонятно, с каких аэродромов они взлетали. Одно из предположений пало на Турцию: звук двигателей засекли у Евпатории и на мысе Сарыч — крайней южной точке Крыма, до которой от турецкого Синопа всего 296 километров. Но аэродромов у люфтваффе в нейтральной Турции не было.
Соседнюю Румынию в первые часы войны советское командование не подозревало — по крайней мере публично. Об этом свидетельствует приказ наркома обороны Семена Тимошенко, изданный в 07:15 утра по Москве:
«Удары авиацией наносить на глубину германской территории на 100–150 километров. Разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать.
Тимошенко, Маленков, Жуков».
Лишь позже в конце документа была добавлена приписка: «Румынию бомбить!» Кто предоставил высшему командованию эту информацию — неизвестно.
В 1966 году Октябрьский написал письмо Николаю Рыбалко (к тому времени капитану первого ранга в отставке, герою обороны Севастополя), где отметил, что сразу же после доклада ему о появлении незнакомых самолетов дал приказ открыть огонь, а потом сообщил об этом в Москву — Кузнецову, Берии и Жукову. Но маршал Жуков, согласно его собственным мемуарам, ответил: «Действуйте и доложите об этом своему наркому». Откровения Жукова окончательно подтвердили версию о принятии непростого решения начштаба Елисеевым, а не его руководителем.
250-дневная героическая оборона Севастополя в 1941–42 годах не дала гитлеровским войскам развернуть полноценное наступление на Кавказе. Но он также навсегда вошел в историю как точка первого германского удара, который, несмотря на потери, войска Черноморского флота успешно отбили.
Михаил Кучеров
Все фото: @ ИА Регнум